Беседа священномученика Иоанна (Восторгова) (+1918г.) в день Введения во Храм Пресвятыя Богородицы

Религиозное начало жизни.

Редким людям дано проникать в глубь и сокровенный
смысл тех или иных событий и вскрывать за ними самое
существо жизни. Огромное большинство довольствуется ея
поверхностным обзором, не умеет сопоставлять следствий с
общими причинами и причин со следствиями, не может
определить и наметить живую связь, существующую между
всеми явлениями человеческой истории и человеческой
деятельности.
С этой последней мелкой и мало продуманной точки
зрения многие смотрят теперь на евангельския и вообще
священно-историческия события и, обсуждая их при таком
настроении, естественно, недоумевают: какой же их смысл и
зачем нужно почитать их празднованием? Что нам,
спрашивают, — что нам говорит, например, Введение Девы
Марии во храм? Почему это достойно ознаменовывать
праздником и притом великим? В каком отношении это
интересно и поучительно, с точки зрения широких и мировых
планов и предначертаний жизни? Детский праздник и

поучительный только для детей, одна из подробностей жизни
Девы Марии, не занесенная даже в евангелие,
общепринятый обычай древняго времени воспитывать детей
в храме: вот, говорят, и все, что можно сказать об этом
событии.
Не так смотрит на него Церковь. Мы знаем ея
богослужебные гимны, какими она украшает свои праздники.
Если бы знали и вдумывались в них, то всегда получили бы в
них одну яркую, определенную мысль, изъясняющую
сущность того или другого события и праздника. Тогда
увидели бы, например, что праздник Рождества Богородицы
— это сплошная песнь радости и, кажется, только торжество
Пасхальных песней превосходит эту радость. Тогда увидели
бы, что праздник Введения Богоматери во храм есть
возвышенное поучение песней церковных о Божественном
Промысле: святая Церковь видит это событие в древних
пророчествах, вызывает Давида бряцать в гусли, говорит об
его видении: как приведутся Царю девы вслед Ея,
Преблагословенной Девы, ближния Ея приведутся внутрь
скинии Божией, внидут во храм Царев… Святая Церковь
основную песнь праздничную и начинает и заключает
исповеданием действий Промысла: «Ныне предъизображение
Божьяго благоволения, и проповедь спасения людей.
Радуйся ты, полнота Смотрения, т.-е. Промысла Зиждителя!»
Уже с этой стороны праздник нынешний исполнен
глубокаго поучения, тем более глубокаго и умилительнаго,
чем более сердце наше верует в Бога, чувствует Его
ведущую мир и человечество руку, чем более сознает
человек, что мир — это не безсмысленный водовород
случайных и безсвязных явлений и событий, а разумный ход
Божественнаго и вечнаго Домостроительства, в котором
разумно-нравственное существо — человек занимает свое
достойное место.
Исполнен на все века поучительности нынешний праздник
для родителей и детей, указывая им, где и какое нужно
давать воспитание человеку от дней ранняго отрочества и до
самой смерти: ибо престарелые Иоаким и Анна, с одной
стороны, и малолетняя дочь их Мария, с другой, окруженная
сверстницами, т.-е. кончающие земное поприще и

начинающия его, — все сошлись под кровом храма, в
осенении его святыни, пред служителем Божиим.
Однако, мы не могли бы кончить слова, если бы стали
перечислять все те поучительные уроки и выводы, которые
дает нам нынешний праздник. Склоним речь к тому одному
предмету, о котором нам, на основании только-что
сказаннаго, и в виду потребностей переживаемаго времени,
особенно хочется говорить сегодня.
И вера в Промысл, управляющий жизнью мира и человека,
и наглядный пример того, как эта вера осуществляется в
действительности, в лице Иоакима и Анны и Пречистой Девы
Марии, явившихся в храм, — все это громогласно
проповедует человеку о том, что религиозно-нравственное
начало жизни — вот что должно проницать и как бы
пропитывать собою всю совокупность действий
человеческих, все направление и настроение жизни. То, что
сделали Иоаким и Анна, — не случайность и не их прихоть.
Как в цепи отдельныя кольца и звенья только кажутся
отдельными, на самом же деле они связаны, и потянуть одно
кольцо, значит — тронуть и двинуть всю цепь: так в жизни
человека, если она не исполнена безумия и безсмыслия,
отдельныя явления ея стоят между собою в связи, и, взявши
одно из них, вдумчивому и наблюдательному изследователю
можно и даже неизбежно нужно дойти до основной почвы, на
которой построена вся духовная жизнь. Безконечно
разнообразна пища для тела: но одинаковы законы ея
усвоения организмом, одинаковы законы телеснаго питания и
возрастания. И в мировой физической жизни, наряду с
безчисленными мелкими явлениями, разнообразными и
преходящими, мы несомненно знаем и открываем
величественные длительные законы, основные и устойчивые,
в полном смысле мировые и относительно вековечные
То же самое значение в духовной жизни имеют вера в
Бога, в Его Промысл и в возможность общения человеческаго
духа с Божеством, в безсмертие этого духа; в области же
нравственной и связанной с нею жизни семейной,
общественной и государственной, как в области прикладной и
вытекающей из веры, такое же значение имеет религиозное
начало, которым окрашивается и направляется,

осмысливается и возвышается вся деятельность человека.
Тот, кто не имеет его, — тот совершенно не в состоянии дать
своей собственной жизнедеятельности разумных устоев; с
другой стороны, он не в состоянии понять чужую жизнь, если
она покоится на религиозном начале. Никакими
искусственными мерами нельзя усвоить себе такого строя
жизни: здесь нужны собственныя глубокия религиозныя
переживания, собственный духовный опыт. Так, нельзя
думать, что можно питать собственное наше тело тем одним,
что другой человек употребляет сытную пищу… «Ибо кто,
спрашивает апостол, — кто из человеков знает, что в
человеке, кроме духа человеческаго, живущаго в нем? Так и
Божьяго никто не знает, кроме Духа Божия. Душевный
человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он
почитает это безумием, не может разуметь, потому что о сем
надобно судить духовно. Но духовный судит обо всем, а о
нем судить никто не может» (1 Коринф. II, 11, 14-15).
Как часто и, прибавим, как иногда грозно осуществляется
сказанное апостолом в окружающей нас жизни!
Тысячелетним как бы отложением жизни в вере и
тысячелетним служением религиозному началу наш
православный русский народ, — как древний Израиль, после
тысячелетняго воспитания, ко времени Иоакима и Анны, т.-е.
в лице лучших людей и носителей народной души, — наш
народ создал себе религиозно-церковный и религиозно-
нравственный строй жизни. Это — душа народа. Она
отобразилась в его мировоззрении, в его семье, в формах
государственнаго устройства и общественной жизни, в его
воззрениях на власть; она блещет в характере его суждений
и взглядов на все стороны жизни, в его обычаях и во всем
укладе. Может ли понимать такое его «духовное» настроение,
выражаясь языком апостола, — человек «душевный»? При
всем уме, при всей так-называемой культурности, для
душевнаго человека непонятен и невосприемлем склад
жизни духовной, как слепому от рождения, при всем его
возможном уме и других дарованиях, непонятно различие
цветов. И если мы никакими усилиями воображения не
можем представить себе и создать невиданнаго цвета и
неслыханнаго звука, хотя и имеем органы зрения и слуха и

ими совершенно правильно и много работали, и даже
знакомы со многими цветами и звуками, — то тем более этот
закон применим к области духовной жизни целаго народа.
Как часто именно поэтому, вследствие такого непонимания
того, что называется народной психологией, впадают в
грубыя и непростительныя ошибки многия лица, иногда даже
призванныя управлять народом! И в формах управления, в
формах власти, и в широких политических планах, и в
реформах жизни, похотью которых одержимо наше время, и в
оценке каждаго жизненнаго явления, любого народнаго
собрания, этих богомолений, крестных ходов, особенностей
нашего богослужения и проч., — всюду и всегда надобно
считаться с религиозно-нравственным настроением народа,
основанным на понимании самаго христианства, — в смысле
православнаго христианства, глубоко усвоившаго учение
Христово, как заповедь смирения, подвига и самоотречения.
И там, где душевному человеку кажется одна глупость, там
духовный видит несказанную высоту; и, наоборот, там, где
душевный приходит в восхищение, при виде того, или иного
явления жизни, там духовный иногда не видит ничего, кроме
изощренной животности.
Отвечает один и другой мальчик молитву. Один прочитал
медленно и запинаясь, а потом ничего не объяснил словами
на вопросы об ея смысле; другой прочитал бойко и на каждый
вопрос по части объяснения молитвы отвечал быстро и
складно, по-школьному. «Кто из них лучше знает?» —
спрашивают крестьянина, желая показать ему плоды и блеск
школьнаго обучения. Крестьянин уверенно ответил: «первый
лучше читал; знаем мы обоих мальцов: один читал со
страхом, а другой — без страха». Вот оценка духовная!
Ученейший и благородный немец, по вере лютеранин,
объяснял крестьянам все выгоды какого-то вида хозяйства.
«Будете, говорит, богаче, будете и сыты, тогда и храм ваш не
такой бедный будет; ведь сытый человек и Богу помолится
охотно, и время у него на это есть». «Видно, из немцев»,
заметили благодушно крестьяне: «так и видно, что у них
постов нет!»
Сын бедной дьячихи, единственный, вся надежда матери,
приглашен был на лето к соседней богатой помещице учить

ея сына; пошли прогуливаться в лес учитель и ученик, стали
охотиться, и тут случилось несчастие: ученик нечаянно
застрелил учителя, и потом, в припадке отчаяния, и сам
застрелил себя. Горе помещицы-матери не поддавалось
описанию. К ней пришла бедная дьячиха, мать убитаго
единственнаго кормильца, и, земно кланяясь, просила у нея
прощения себе и своему убитому сыну… С чувством
негодования разсказывала мне об этом тяжелом случае одна
очевидица происшедшаго, очень образованная женщина: она
не находила слов осудить глупость, забитость и
приниженность дьячихи. Разсказчица была немка-лютеранка;
ей не в мочь души было понять поступок сельской русской
женщины… «Это способен делать только тот народ, который
мог терпеть Грознаго, не возставая на него», —говорила с
презрением образованная немка. «Это все может делать
только православный народ», — говорили мы ей в ответ,
поклоняясь смирению и красоте русской души народной.
Горе тому, кто, подобно удавленному недостойному
петроградскому бывшему священнику, вздумал бы обратить
в орудие преступнаго замысла религиозное движение и
религиозное настроение народа… Но и тому народному
деятелю горе, который духовной сущности жизни народа ни
знать, ни понять не хочет и не может. Таковы многие и
многие деятели и учители, которых можно назвать не
народными, а «интеллигентными»: противоположение,
понятное только на почве печальной русской
действительности, с ея раздвоением на жизнь народа и
жизнь интеллигенции…
Итак, там, где одному представляется в жизни богоноснаго
народа безсмыслица, невежество и даже нарушение порядка,
там другой, чуткий и сродный духом своим духу народному,
увидит совсем другое. Оттого-то и бывает, что собрание
богомольцев разсматривается, как нарушение порядка и
даже угроза порядку; оттого-то при реформах жизни народа
могут дать ему правила и устройство, которыя являются
приблизительно такими же предприятиями, как
предоставление для рыбы лугов, а для лошадей — дна
морского; оттого и забывают, что в жизни русскаго народа
единственными местами для общественных собраний были
не залы, не политические клубы, а храмы; что
единственными и самыми величественными собраниями
были не западно-европейские митинги, а богомоления и
молитвенныя собрания; единственным ораторством —
церковное слово; единственной партией — партия Господа и
Христа Его и единственным союзом — святая Церковь,
которая должна, по народному воззрению, проницать собою
государство и тем его осмысливать, возводить к высшему
назначению, укреплять и делать причастным к
величественному обетованию о неодоленности Церкви ниже
вратами ада. И назвать все это «клерикализмом», значит
опять-таки показать всю отчужденность от народнаго духа,
непонимание его и уменье все оценивать только понятиями и
словами чуждаго Запада. «Душевный человек не принимает
того, что от Духа Божия, потому что он почитает это
безумием!»
Слава Богу, даровавшему нам счастие принадлежать к
богоносному и Христоносному русскому народу! То, что для
других открывается лишь после долгих лет опыта и скитаний
душевных, и притом в отдельных только личностях, то нам
дается, как готовое наследие предков, строивших и
построивших дом нашего царства на камени веры, — и
притом для целаго и великаго народа. И были бури, и
устремлялись ветры, и было ненастье, и разливались потоки
вод, и налегли на дом тот, и он не упал. (Матф. VII, 25). Что
же нам теперь делать? Неужели оставить это крепкое и
надежное убежище и променивать его на легкия и ежедневно
гибнущия строения, основанныя на песке, падающия при
первой опасности? Счастливы мы, что причастны к
духовному сокровищу, к душе народной и религиозному
началу жизни. Так устроена и воспитана душа русская, что
даже далеко отошедшая на путь греха и скитающаяся по
чуждым пажитям, она не остается равнодушною, не может не
ответствовать на звуки родного и сроднаго мира. Этот мир —
Бог, Христос, Церковь, благодать, молитва, подвиг,
освящение жизни высшим освящением Христовым, верою,
любовью, смирением.
И пусть вечным введением во храм Господень будет жизнь
и история и всего нашего безконечно любимаго русскаго
народа, и каждаго из нас в отдельности, дабы нам Богу
воспитатися в Божественное жилище. Тогда ясно прошлое,
полно смысла настоящее и исполнено отрады будущее.
Тогда открыт смысл радости и страдания, смысл жизни и
смерти. Все осветит религиозное начало жизни. Ибо Бог, —
только Бог есть свет, и тьмы в Нем несть ни единыя (1 Иоанн.
I, 5)! Аминь.
21 ноября 1908г.